Ступень 13. Превентивная глухота

Сначала было произнесено слово. Затем второе и третье. Затем жизнь наполнилась ими сверх всякой меры.

Горы вздымаются ввысь. Седые и непреклонные, огромные скалы покрыты мхом, лесом и снегом. Снежные высоты их обагряются первыми лучами солнца, озаряются и светят в ответ в воздушное пространство над собой, в ветра, неистовствующие-дующие над ними. Стоят, могучие, не шелохнутся под порывами. Бывает, горы скрывают светило за собой, и в момент появления оно выстреливает лучами над верхушками деревьев, выписывая на склонах вечные слова жизни.

Сделай то, посмотри туда, соверши это, выполни вон то, сделай вид, замолчи, ответь, присядь, иди за мной, послушай, подумай, подожди, подойди, отойди, среагируй.

Ох, чёртова матерь. Им управляли.

Они все им управляли. Водили за руку.

Руководство при том могло и не мыть вовсе своих грязных лап, но от того продолжало тянуть их не менее нагло.

— Да куда ты руки тянешь? Стой спокойно!

Но ведь он-то просто смотрел и своим рукам волю никак не давал.

Это ему не давали воли.

Временами ему это нравилось, а иногда он даже испытывал подлинное наслаждение. Редко внутри поднималась «мощная волна протеста». В остальное время он не думал об этом. Жизнь шла своим чередом и течение несло его, туда или не туда. Обычно он не пытался опередить переда.

Слова тихо возникали и выстраивались в соответствии со своим значением и весом, а некоторые выходили наружу. Явления отчего-то неизменно стремились понравиться ему. Второстепенные существа проходили мимо, изредка приближаясь, чтобы спросить дорогу на. Первопричины всё также управляли ходом Вселенной. Предпосылки или оправдывали себя, или отправлялись на свалку истории, где и догнивали остаток своих жалких жизней.

Он не протестовал. Он не имел ничего против.

Раз за разом его лишали свободы. Раз за разом ему приказывали.

Он не слышал этого.

Его направляли исподтишка, воздействуя умело и тонко. Его грубо толкали в спину.

Он не замечал этого.

Когда в его храм входили чужие ноги, он мог смотреть в глаза, и видел истинную сущность. Или мог не смотреть, но всё равно видел. И это при всём при том.

Обладая неслыханной способностью сопереживать, он мог неограниченно разделять эмоции друзей и врагов своих. И он разделял их. Разделял их и властвовал над ними. Его мучители дарили ему себя, сами не ведая того. Они наслаждались властью, но видели не дальше носа. Даже самый носатый из них, будь вдруг день когда б он прозрел, не смог бы точно утверждать кто тут кого. И — всё в мире относительно, а значит и разницы нет никакой.

А из него выжимали соки, он истекал.

Он восседал на сером коне, в стороне и от них, и от себя самого.

Пусть ожидания не оправдывались, желания не сбывались, всё неважно, когда конец один для всех, а оторваться невозможно.

Приходило понимание. Оно приходило постоянно, не обращая никакого внимания на предшествующие свои состояния. «Слушай,» — говорил, бывало, он себе. — «пусть ты и не имеешь сверхцели, пусть не всегда помнишь собственного имени, пусть беспричинен и бываешь бестолков, всё ж иногда ты мне нравишься, парень, и возможно, что понимание этого могло бы послужить утешением не только для тебя одного». Или, может, не говорил. Но он понимал.

В утреннем небе, бывает, летают птицы. Птицы, бывает, распевают диковинные трели. А что ещё для счастья надо?

— Присаживайся. Садись, говорю, быстрее! Что, оглох что ли?..