Ступень 26. Наобум

Грибоед никогда не ел грибов. Все ели грибы, а он никогда не ел.

— Привет, Грибоед! Заходи, садись. Эх, вы грибочки мои, грибочечки… — Тусклоглаз повторял свою обычную мантру, помешивая длинным черпаком в пузатом котле.

Тусклоглаз и сам был пузатым, и если бы не неимоверно раздувшееся брюхо одного их общего знакомого, то Пузаном в селе вперёд других звали бы именно его.

Над котлом поднимался густой запах утренней грибной похлёбки.

— Садись, Грибоед! Что, оглох что ли?

— А чего, может и оглох. А чего? — запричитала Снежинка. — Переел грибов и оглох.

Кроме неё самой, Снежинкой её не звал никто, все звали её Чегошкой, Чегоньей, ну или иногда ещё Самозванкой, когда хотели обидеть, но это случалось редко, потому что она была ещё маленькой.

— А чего так?

— Не ем я их. — упрямо повторил Грибоед.

— Ну-ну, все едят, Грибоед, и ты ешь, Грибоед. — примирительным тоном сказал Тусклоглаз.

— А чего же их не поесть-то? — подтвердила Чегошка.

— Чегошенька дело говорит. Ты, Грибоед, поешь грибочков и тогда такую картину нарисуешь, что просто ах, да и только!

— А чего же ты сам тогда не нарисовал? — угрюмо ответил Грибоед.

Чегошка только вытаращила глаза, а Тусклоглаз засопел, но тут же равнодушно пожал плечами и продолжил помешивать похлебку. Все знали, что Тусклоглаз гораздо больше любил поесть, чем поизображать, а если вдруг и изображал чего, то выходило это у него как-то чересчур тускло и не так уж красиво.

А между тем все на селе постоянно писали картины. И все непрестанно поедали грибы. Это было для них неразрывно связано одно с другим.

Один Грибоед почти не рисовал картин и никогда не ел грибов. Но если начинал изображать, то это выходили у него такие необычные, упоительные и волнующие всех картины, что просто глазам не верилось.

Поэтому его и звали упрямо так: Грибоед.

— Вот Хватайка съел третьего дня целых два ведра грибов, — опомнилась Чегошка. — да не зелёных, а всё синих да фиолетовых, и написал такого… Почти как ты тогда, помнишь, прошлой весной? А чего? А ничего, он может. А если бы он красных съел, то у нас бы вообще глаза полопались.

— Он сам бы полопался, съешь он красных. На корню бы треснул. — засмеялся Тусклоглаз. — Хрумсть, и всё тут!

Грибоед подумал про себя, что хорошо бы всем им проглотить по два ведра красных или хоть бы по полведра чёрных, и успокоиться на неделю-другую, но так как он был вовсе незлобивым, то быстро забыл эту свою мысль.

— Слушай, Тусклоглаз, ты мне топор дать обещал.

— А на что тебе топор, а Грибоед? Уж никак собрался рубить Великий Гриб?

— А чего? А чего? — давилась смехом негодная Чегошка. — А чего!

— Ты уж не увиливай, дай, пожалуйста, топор, раз обещал.

Грибоед получил с горем пополам, что хотел, и отправился прочь от дома толстопузого Тусклоглаза и глупой маленькой красавицы Снежинки.

Ранние птахи вовсю надрывались, утро только-только ещё началось, у него имелась прорва времени, чтобы придумать, зачем ему нужен топор.