Ступень 41. Во избежание недоразумений

Они говорили очень поспешно, престранно коверкая слова. Как только Чернок обращался к кому-либо, тот тотчас, как словно бы был отражением в кривом зеркале, открывал рот и разражался торопливым потоком слов-уродцев, невпопад, будто стараясь заглушить вопрос дребезгом своего корявого голоса.

Они отводили взгляд. Едва Чернок не смотрел на кого-либо, тот глядел в упор, но стоило только — и тот опускал глаза.

Глушь. Не застрять бы, а то как бы не пришлось бы поубивать их всех.

— Слушай, а махнём в Россию, а?

— Отчего же в Россию?

— Ну помнишь, как там было?

— Н-да, было. И прошло. Спохватились, сукины дети, когда стали переводить на русский своего Пушкина, но было уже поздновато.

— Я Ахура-Мазда! — ткнул себя кулаком в грудь Чернок.

Один из собравшихся швырнул в него камень. Чернок с лёгкостью увернулся, снял винтовку с предохранителя и пронзил обидчика пулемётной очередью.

— Я Ахура-Мазда! — крикнул что есть мочи в спину разбегающимся.

Перевёл взгляд на мальчика лет десяти, корчащегося на земле сразу за мертвецом. Пули прошли насквозь и попали в беднягу.

Подошёл поближе и присел. Ранения с виду не очень серьёзные, но явно болезненные. Взяв мальчика за голову, он дождался, пока тот сфокусируется на происходящем.

— Кто Ахура-Мазда? — отчётливо проговаривая слова. — Отвечай.

— Ты. — просипел сквозь слёзы раненный ребёнок.

Сердце Чернока переполнилось отвращением и горечью. Зарычал, плюнул мальчишке в лицо и повторил, срываясь на крик:

— Кто Ахура-Мазда? Отвечай!

Глаза широко раскрылись от ужаса. Отражают, как чужак поднимается на ноги и перезаряжает оружие.

— Ты. — сглотнув, выговорил последнее в жизни слово мальчишка.

Чернок выстрелил.

— Задумка так себе.

— Стратегия, может быть, и не выигрышная, но и, одновременно, беспроигрышная.

— Разоримся на патронах.

— Эй, не думай ты только о себе, это, к твоему сведению, называется эгоизмом. Не о своём же благе печёмся.

Он уже автоматически выстрелил.

— А о чьём же? Осторожней в выражениях.